Тут все очень хвалят «Бёрдмэна» — и поделом, конечно. Но вот что раздражает: помимо прочего, отдельно восхищаются условным одним планом и операторской работой Эммануэля Любецки. А, вот оно что. Работа, значит, оператора вас так сильно восхитила, да?

Любецки и правда хорош — вон, у Куарона он, наверное, все фильмы поснимал. «Дитя человеческое» и «Гравитация» — это вообще уже классика, вошедшая во все учебники «Операторская работа не для абы кого» (а такие, конечно же, есть).

Но кино — командная работа. Хочется верить, что каждый фильм задумывается как цельный продукт — со своей концепцией и оригинальным исполнением. Операторская работа — просто элемент этого сложного продукта. Он очень заметный, как, например, сценарий или актёрское мастерство, — и всё же это только один элемент. С крутым оператором и посредственным всем остальным фильм будет вещью в себе. Игрушкой для синефилов.

«Бёрдмэн» — это надежда, которая, наконец, сбывается

В «Бёрдмэне» всё не просто хорошо — всё прекрасно, всё поёт и пышет жизнью. «Бёрдмэн» и есть сама жизнь, такой маленький, очень удачно смонтированный её отрывочек. Иньярриту сделал настоящее чудо: он убрал барьер между зрителем и киногероем. За это стоит благодарить как своеобразную манеру съёмки, так и восхитительную игру всех, абсолютно всех актёров, от Майкла Китона до того мужика, который в одной из сцен разговаривает с ним на крыше.

Да, Майкл Китон. Показать зрителю актёра, играющего актёра, — это интересно, хотя и не слишком оригинально. Куда круче показать актёра, играющего один в один самого себя. И вот ты смотришь на экран, а Майкл Китон смотрит на тебя — и экрана больше нет. Нету оператора Эммануэля Любецки, и Алехандро Гонсалеса Иньярриту с его депрессивной трилогией тоже нет. Есть только постаревший герой прежних времён Ригган Томсон (и ещё эти оглушающие барабаны). Есть жизнь одного конкретного человека, нелёгкая и очень разная — такой могла быть твоя или того парня в соседнем ряду. Есть надежда на то, что всё будет хорошо, хоть и верится с трудом.

«Бёрдмэн» — это надежда, которая, наконец, сбывается.